В период Мэйдзи (1868—1912) Япония столкнулась с серьезными вызовами. В условиях стремительной вестернизации и модернизации страна была вынуждена переосмыслить свою национальную идентичность. В то же время правительство сделало синто государственной религией, что способствовало возникновению антибуддийских настроений и развитию движения хайбуцу кисяку (廃仏毀釈, «искоренение буддизма и уничтожение Шакьямуни»). Эта политика повлекла за собой разрушение храмов, статуй и картин, поставив под угрозу многовековое культурное наследие. Кроме того, в качестве ответа на активное распространение живописи в европейском стиле ё:га (洋画) возникло движение нихонга (日本画, живопись в японском стиле), которое стремилось сохранить и переосмыслить традиционное искусство в современном контексте. Одной из ключевых фигур этой школы был Ёкояма Тайкан, который обучался под руководством Окакура Какудзо:. Благодаря своему учителю молодой художник начал воспринимать буддизм как одну из основ японской культуры. В своем творчестве Тайкан не просто копировал старые образцы, а искал новый визуальный язык для выражения традиций и философских концепций. Важным этапом стала поездка в Индию в 1903 г., где художник вдохновился на создание работ с индийскими мотивами, что послужило импульсом для дальнейшего развития современной японской живописи. Ёкояма Тайкан в своих работах уделял большое внимание глубокому осмыслению буддийской философии, что нашло отражение в таких выдающихся работах, как «Не-я» (Муга, 無我) и «Метемпсихоз» (Сэйсэй рутэн, 生々流転). Помимо этого, художник внес значительный вклад в формирование выразительных средств современного искусства, будучи одним из создателей «туманного стиля» (мо:ро:тай, 朦朧体). Эта техника позволяла передавать атмосферу и духовную глубину без использования четких контуров. Таким образом, Ёкояма Тайкан был одним из ведущих художников нихонга, который активно обращался к традиционной культуре и, в частности, к буддийской тематике. В своих работах он стремился найти тонкий баланс между культурным наследием и инновациями, что лежало в основе формирования национальной идентичности Японии в то время. 

В статье представлен краткий обзор источников из Отдела северных материалов Библиотеки университета Хоккайдо, посвященных освоению южной части Сахалина в период японского колониального правления. Активное развитие данного региона в 1905—1945 гг. способствовало накоплению значительного количества письменных источников на японском языке. В настоящее время большая часть этих материалов хранится в японских архивах, в том числе в коллекции Библиотеки университета Хоккайдо, и остается практически неизвестной для отечественной науки. В рамках данного исследования был проведен анализ каталога библиотеки и осуществлен поиск документов, освещающих различные аспекты истории Карафуто. Обнаруженные источники были систематизированы по нескольким тематическим группам. Первый раздел статьи посвящен документам, связанным с изучением природных ресурсов и промышленным развитием Карафуто, второй — социологическим и историческим исследованиям. В статье рассматриваются обстоятельства и причины создания обнаруженных в каталоге источников, приводится краткое их содержание. Особое внимание уделяется динамике интереса к изучению Карафуто в японских научных кругах первой половины XX в. Автор приходит к выводу о том, что основная часть источников, связанных с освоением региона, представляет собой научные исследования. Было выяснено, что в начальный период развития Карафуто активно изучались его природные и географические особенности, население, инфраструктура и экономическое положение, что положило основу для дальнейших социально-экономических реформ. Ключевыми областями исследований в изучаемый период стали геология, география, биология и экономика. Также активно велись научные работы по этнографии и истории. Помимо научных трудов, в Библиотеке университета Хоккайдо хранятся отчеты различных отделов Управления внутренних дел Карафуто, статистические материалы, периодические издания, внутренние документы промышленных предприятий и пр. Все обнаруженные источники обладают высокой научно-исторической ценностью и отражают всесторонний подход японского правительства к изучению и управлению Карафуто. 

Эпоха сёгуната Токугава породила множество сочинений моралистического толка, которые опирались на идеи конфуцианства и буддизма. В своем большинстве эти сочинения и жития описывают людей добродетельных, предлагая японцам брать с них пример. Так, самое широкое распространение имел текст «24 примера сыновней почтительности», базирующийся на китайских прецедентах. В самой Японии был предпринят аналогичный масштабный государственный проект: в 1801 г. было составлено фундаментальное (8614 историй) сочинение «Когироку» («Записи о сыновней почтительности и добродетельности»). Истории, вошедшие в этот компендиум, были собраны местными властями по приказу сёгуната. Автобиографию Кацу Кокити «Мусуи докугэн» (1843) тоже можно отнести к текстам моралистического свойства, но оно уникально в другом отношении: автор автобиографии призывает своих потомков ни в коем случае не подражать их предку, поскольку он вел непутевый образ жизни. Повествование Кацу Кокити показывает оборотную сторону токугавского общества. В нашем сознании оно часто предстает как олицетворение строгого порядка, а сами самураи — как воплощение не только мужества, но и порядочности. Однако «Автобиография» рисует вовсе не такую идеалистическую картину. И сам Кокити, и многие люди из его непосредственного окружения были далеко не так безупречны, как это рисуется в нормативных текстах токугавской эпохи. Автобиография Кацу Кокити ярко демонстрирует, что строгость токугавских законов и моральных установлений могла компенсироваться их нарушением и невыполнением. Кацу Кокити, безусловно, не был «типичным» самураем. Однако нам представляется, что всегда полезно помнить: не все самураи были «типичными». 
В статье приводится перевод нескольких фрагментов из «Мусуи докугэн». В начале и в заключительной части автобиографии Кацу Кокити призывает своих потомков ни в коем случае не подражать ему. Далее приводится несколько эпизодов, в которых Кокити откровенно повествует о своих недостойных поступках. 

Рассматривается специфика визуализации культурного кода в современной архитектуре Японии. Культурный код представляет собой совокупность смыслов, значимых для конкретной культуры и передаваемых посредством знаково-символической системы. Современная архитектура Японии представляет собой уникальный пример сохранения и функционирования культурного кода в условиях техногенной цивилизации. 
Принадлежность японской культуры к пространственному типу культур основывается на нелинейном мировосприятии и пространственном миропонимании, отражающим недуальную модель мира, представленную в различных религиозно-философских учениях Японии в симбиозе. Эта особенность японской культуры детерминирует специфику методологии ее исследования, в частности исследования визуального искусства — архитектуры. В качестве исследовательской оптики использован комплекс семиотического и культурно-топологического подходов, позволивший выявить содержание и способы визуализации культурного кода в современной архитектуре Японии. Архитектурными объектами анализа стали здания, созданные по проектам архитекторов-метаболистов — Курокава Кисё, Тангэ Кэндзо, Кикутакэ Киёнори. 
В результате проведенного анализа удалось прийти к следующим выводам:
 – Для современной архитектуры Японии свойственен двойной язык, предполагающий наличие двух уровней кодирования в одном сообщении — денотативный и коннотативный. Первому соответствует прямое сообщение, второму — подразумеваемое. Для декодирования прямого сообщения достаточно владеть вербальным кодом, определяемым естественным языком. Подразумеваемое же сообщение осуществляется посредством коннотации.
 – Культурный код в архитектурном сообщении подлежит декодированию на коннотативном уровне, где ключевое значение имеют пространственные концепты (топологемы). Основными топологемами, визуализируемыми в современной японской архитектуре, выступают пустота (шуньята), глубина (оку), промежуток (ма), перетекание (каёи). 
– Философские постулаты, отражающие ментальную матрицу японского народа, нашли репрезентацию в архитектуре метаболизма, объединившей традиционные смысложизненные принципы с новейшими техническими достижениями, посредством новой архитектурной поэтики. В основе теории метаболизма заключен принцип развития и «роста» архитектурной композиции подобно живому организму. Данный принцип отражает представления о двуединой модели мира. Пространственные топологемы визуализируются с использованием приемов формообразования посредством гиперболоидных плавных линий, асимметрии, промежуточного пространства, метафоры. Новая архитектурная поэтика, отражающая доктринальную основу архитектурных стилей метаболизм и постметаболизм, позволила их 
представителям достичь эффекта встроенности набора архетипических японских символов в футуристический облик зданий. 

В настоящей статье представлена дипломатическая документация сёгуна Асикага Ёсинори, вошедшая в «Дзэнрин кокухо:ки» («Записи о драгоценных для страны добрососедских отношениях», 善隣国宝, 1470 г.) — первый японский сборник, целиком посвященный дипломатической переписке сёгунов с правителями Китая и корейских государств (Корё и Чосон). На правление Ёсинори приходятся важные вехи в истории внешних связей Японии: восстановление официальных отношений с Минским Китаем (после разрыва при 4-м сёгуне Асикага Ёсимоти (в 1411—1419 гг.), а также изменение структуры японо-китайских связей — расширение числа японских субъектов японо-китайских связей, более не ограничивавшихся сёгуном. Всего в публикации представлено 11 документов. Из них 9 приходятся на японо-китайскую переписку, 2 — на японо-корейскую. Именно с правления Ёсинори, помимо официальных посланий, которыми обменивались стороны, в сборнике появляются и сопроводительные документы (для японо-китайских связей), содержащие сведения о взаимных дарах сторон, а также об особенностях функционирования практики лицензирования, применявшейся в рамках минской даннической системы. Что касается японо-корейской переписки, то списки даров приводятся очень редко и помещаются не отдельно, а сразу под официальными посланиями, то есть являются дополнительной информацией и не рассматриваются составителем в качестве отдельных документов. Документы японо-корейской переписки отражают далеко не все официальные контакты сторон на высшем уровне за данный период. Сведения корейских источников (в первую очередь «Анналы династии Чосон», кор. «Чосон ванджо силлок») гораздо более полные и разносторонние, и дают представление о замалчиваемых в японском памятнике событиях и проблемах, так что без их учета интерпретация документов попросту невозможна. Поэтому во вводной части к собственно переводу кратко приводятся данные корейских источников. Работа является продолжением исследования и перевода дипломатической документации эпохи Муромати, ранее были опубликованы документы «Дзэнрин кокухо:ки» за правления Асикага Ёсимицу и Асикага Ёсимоти. 

Статья посвящена советскому дипломату Я.А. Малику (1906—1980), послу СССР в Японии во время Второй мировой войны. Малик стал первым послом в Токио, профессиональная карьера которого в НКИД началась именно с японского направления. Автор рассматривает деятельность Малика с начала его работы в структурах НКИД вплоть до назначения на должность посла в 1942 г., анализируя докладные записки относительно состояния советско-японских отношений, внешней и внутренней политики Японии, ее международного положения и курса в отношении СССР. 
На основе множества первоисточников удалось проследить карьерный путь и профессиональный рост дипломата, который из начинающего сотрудника превратился в одного из ключевых специалистов по Японии, к мнению которого прислушивались на самом верху. Как показано в статье, его аналитические заметки и политические соображения были созвучны многим шагам Москвы на японском направлении, а в ряде случаев они служили если не обоснованием, то важным аргументом в пользу того или иного решения советского руководства, поэтому Малика можно назвать одним из акторов, влиявших на советскую политику по отношению к Японии. 
Особое внимание в статье уделено периоду с начала нападения Германии на СССР 22 июня 1941 г. до лета 1942 г., когда Малик вручил верительные грамоты императору Хирохито и официально стал послом — самым молодым в японской столице. Подробно анализируется эволюция подхода к советским представителям и политического курса в отношении Москвы со стороны японских властей, в том числе относительно пакта о нейтралитете, рассмотрены взгляды советских дипломатов относительно двусторонних отношений с Японией и т.д. Автор приходит к выводу, что именно этот период является ключевым для понимания, почему деятельность Малика получила высокую оценку. Это, в свою очередь, предопределило его пребывание на одном из важнейших для СССР дипломатических постов вплоть до конца Второй мировой войны, а затем и последующий карьерный взлет молодого дипломата, который впоследствии занимал ряд ключевых должностей в советском МИД. 
Главной источниковой базой исследования послужили архивные документы, многие из которых вводятся в научный оборот впервые. 

В статье анализируется ранний этап эволюции денежной системы Японии — от первых медных монет до формирования триметаллической модели в начале эпохи Токугава. Первые медные монеты в Японии начали выплавлять по китайскому образцу в конце VII в. Они использовались для денежных расчетов и в ритуальных целях, но со временем вышли из употребления из-за недостатка сырья и физического износа монет (в указе о запрете использования японских монет 987 года в качестве причины указывался их износ; кроме того, китайские монеты было приказано продолжать использовать несмотря на слабость товарно-денежных отношений). Следующие шестьсот лет Япония пользовалась монетами китайского производства. 
Открытие в XVI в. серебряных и золотых рудников позволило начать выпуск собственных монет и обусловило переход к сложной триметаллической системе расчетов. В начале XVII в. с приходом к власти Токугава Иэясу начался процесс централизации денежной системы. В статье содержится описание малоизвестных деталей изготовления и использования золотых и серебряных монет того времени, атакже 
анализ исторического контекста появления первых бумажных денег и их официального признания. 
Истощение казны, связанное с ростом расходов пятого сёгуна Цунаёси, и развитие экономики вынудили правительство провести денежную реформу, в ходе которой 80% всех золотых и серебряных монет были переплавлены с уменьшением содержания в них драгоценных металлов и снижением номинальной стоимости. Реформа способствовала увеличению денежной массы и оживлению экономики, хотя и вызвала инфляцию, повышение цен и недовольство населения. 
В заключении содержится вывод о том, что эволюция денежного обращения в Японии была тесно связана с процессами политической централизации и социальноэкономических преобразований. Триметаллическая система и методы ее реформирования стали не только инструментами товарного обмена, но и важным рычагом государственной политики, продемонстрировав возможности финансовых инструментов для стабилизации денежного обращения и стимулирования экономики. 
Статья дополняет знания в области экономической истории Японии и развития денежных систем в раннее новое время. 

В статье исследуются причины глубокого кризиса, поразившего японский детективный жанр (тантэй сё:сэцу, 探偵小説) в 1930-е гг. В историографии прошлых лет этот кризис преимущественно рассматривается через призму внешних идеологических факторов — усиления милитаризма и цензуры в предвоенной Японии. Данное исследование фокусируется на системных внутренних противоречиях самого литературного поля. Авторы стремятся показать, что на упадок жанра также серьезно повлияло совпадение и взаимное усиление двух взаимосвязанных процессов, анализ которых в единой системе ранее не проводился. Во-первых, это затяжной кризис жанровой идентичности, коренящийся в исторической гибридности детектива и приведший к теоретическому расколу между сторонниками «ортодоксального» (хонкаку, 本格) и «неортодоксального» (хэнкаку, 変格) направлений. Дополнительно подчеркивается, что стратегия жанровой гибридизации, изначально позволившая детективу закрепиться на литературном рынке и обеспечившая его коммерческий успех в 1920-е гг., в следующем десятилетии парадоксальным образом обернулась фундаментальной причиной идейной дезориентации и утраты внутреннего единства писательского сообщества. Во-вторых, это полный институциональный коллапс и последовательный крах всей экосистемы специализированных журналов («Син сэйнэн», 新青年; PROFILE, ぷろふいる; «Шпион», シュピオ). На основе сравнительно-исторического и институционального анализа текстов и периодики 1930-х гг. авторы показывают, как изначальная синкретическая природа жанра, бывшая залогом его успеха в 1920-е гг., стала непосредственной причиной его идейной дезориентации в следующем десятилетии. Далее, на примере трех ключевых журналов демонстрируются различные сценарии институционального краха: финансовый (для малого PROFILE), адаптационно-маргинализующий (для коммерческого «Син сэйнэн») и добровольный (для «Шпиона», реализовавшего соответствующую практику дзисюкисэй (自主規制), «самоограничения»). Делается вывод, что именно взаимное наложение кризиса идентичности и кризиса инфраструктуры, а не только внешнее политическое давление, предопределили глубину и системный характер упадка японского детективного жанра накануне Второй мировой войны. 

В статье рассматривается книга журналиста-международника М.Б. Ефимова «Послы России в Японии (XIX—XX века)», представляющая собой первое исследование, в котором приводится информация о всех послах, которые представляли Россию в Японии с момента установления официальных дипломатических отношений в середине XIX века до конца XX столетия. Автор использует огромное количество фактического материала, сопровождает повествование рассказом об эпохах и исторических событиях, служивших фоном для деятельности послов Российской Империи, Советского Союза и Российской Федерации. Последние главы особенно ценны тем, что содержат значительный объем личных воспоминаний автора, бывшего непосредственным свидетелем многих из описываемых им событий. 

Регион Ближнего и Среднего Востока (БСВ) имеет жизненно важное значение для Японии, поскольку на него приходится 90% японского импорта нефти. На протяжении многих лет Япония стремится выстраивать дружеские отношения со всеми странами региона, при этом она нередко вынуждена соблюдать баланс между собственными интересами и курсом на стратегическое следование за США, которые являются ее единственным военно-политическим союзником. В рамках научного семинара были рассмотрены разные направления взаимодействия Японии со странами БСВ. Участники обсудили экономические аспекты стратегии Японии в регионе, ее энергетическую политику, а также торговое и инвестиционное сотрудничество. Особое внимание уделено японо-иранским отношениям и реакции Японии на нынешний кризис в Ормузском проливе, рассмотрены разные аспекты влияния кризиса на японскую экономику и политику, в том числе проблема отправки Сил самообороны Японии (ССЯ) за рубеж, внешнеполитическое маневрирование Токио между Вашингтоном и Тегераном, региональная и глобальная траектории эволюции внешней политики Японии в связи с последними событиями. Подробно освещены японо-израильские отношения, подход Японии к палестинскому вопросу, в том числе к недавнему кризису вокруг сектора Газа. Важным аспектом отношений Японии со странами БСВ является восприятие их через призму концепции Свободного и открытого Индо-Тихоокеанского региона (СО ИТР), акцент на их стратегической значимости как связующего звена между Западной Азией и Восточной Африкой. Несмотря на то, что у Японии нет прочных историко-культурных корней в этом регионе, она не воспринимается как враждебная страна, напротив, страны региона отделяют Японию от стран Запада, что дает ей возможность выполнять деликатные дипломатические миссии с учетом особого статуса в регионе. В то же время военное присутствие Японии в регионе не приветствуется странами БСВ, которые гораздо больше заинтересованы в привлечении технологического потенциала Японии, а также в сохранении ее гуманитарной роли.